Бахчанян Вагрич

 

Бахчанян Вагрич Акопович (1938-2009) — советский армянский художник, литератор.

 

 

Выставка Вагрича Бахчаняна, представляющая работы из коллекции Фонда поддержки культуры «Stella Art Feundation» в зале фонда на Мытной улице -первая после смерти автора, случившейся в Нью-Йорке в минувшем ноябре. Степенная экспозиция из почти сотни впервые демонстрирующихся в России уникальных листов графики семидесятых -восьмидесятых годов (малая часть принадлежит к московскому периоду творчества, большинство вещей сделаны после эмиграции в Америку в 1974-м) тем не менее не претендует на формат мемориальной ретроспективы, поскольку сам Бах, как называли его друзья, никогда бы не согласился на тяжеловесную игру в классика. «Мне всегда чужд важный человек, который к тому же руководит» и «Лишний человек — это звучит гордо» — вот два главных постулата антропологии художника и литератора, карикатуриста и книжного графика, мастера коллажа, а главное — анархиста по натуре, выбравшего раз и навсегда положение окраинного, хоть и вдумчивого, комментатора фундаментальных социальных и культурных процессов.

Все то, что выдержало проверку временем, закостенело, стало общим местом, шаблоном, застрявшим в коллективной подкорке, тестировалось Бахчаняном даже не на эстетическую, а на этическую состоятельность. Так что и к собственному творчеству он пытался относиться снисходительно и небрежно, еще в 1993-м году начав самоуничижительный проект «Экспонат одного дня» (фрагментарно демонстрировался в Москве на выставке в Фонде «Эра» в феврале 2007-го): на небольшом листе бумаги каждый день создавалось неказистое произведение, пародирующее продукт с творческой кухни «настоящего» современного художника, и эти «картинки» согласно авторскому определению, выполненные в разных стилях и техниках, опять же каждый день выставлялись дома и вывешивались в Интернете, своим все увеличивающимся количеством устраняя критерий качества. Хотя сами работы ни в чем не уступали тому, что видят сегодня посетители и клиенты любой западной галереи. Просто Бахчанян слишком хорошо разбирался в искусстве и искренно его любил, чтобы испытывать к нему подростковый пиетет. «Американское искусство я знал по репродукциям. Когда на второй день жизни в Америке попал в Музей современного искусства, все там уже было знакомо. Многие работы в оригинале оказались даже хуже. Так что я не приобрел, а потерял! — так суммировал художник свой эмигрантский опыт в одном из интервью. А в другом все же признавался, что заокеанские музеи продолжают его восхищать. Хоть, надо сказать, он проводил в их стерильных пространствах и на улицах перед входом скандальные перформансы, похожие на акции политактивистов. Но то были ритуальные жесты, обозначавшие сердечную склонность на грани сладострастия. Телодвижения настоящего художника, находящегося в вечной борьбе с самим собой.

Отчего-то Вагрича Бахчаняна, в самом деле автора десятка книг и бывшего сотрудника отдела юмора «Литературной газеты» по-прежнему принято считать прежде всего «словесником» острословом, создателем бессмертных афоризмов-лозунгов вроде «И на нашей улице будут будни!» или «Друг товарищу брат!» Про ставшее народным достоянием выражение «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!» даже неприлично напоминать. Вот, например, и в газетной рецензии на нынешнею выставку коллега-критик аттестует Бахчаняна сообразно сложившемуся стандарту: «прославленный остроумец и немного художник? Но «немногие» артистическо-пластические достижения автора, начинавшего карьеру в начале 60-х оформителем в цехе харьковского завода транспортного машиностроения «Поршень» и дослужившегося до биеннале в Венеции и Сан-Паулу, многого стоят. О чем и пытается в меру сил напомнить экспозиция в «Stella Art Foundation».

В ней нет безвозвратно утерянных самых первых живописных опытов Бахчаняна в духе «дрипинга» (спонтанного разбрызгивания краски) Джексона Поллока. Опытов, стоивших 25-летнему члену Студии декоративно-прикладного искусства при Дворце культуры «Металлист» приглашения сделать, выставку в Париже (он послал свои работы из Харькова во Францию… по почте) и — товарищеского суда на заводе, на котором политически вредный «абстракцизм» гневно обличали начальник планово-экономического отдела, кокильщик (sic!) и электрик. Критика товарищей не пошла на пользу: Бахчанян продолжал свои авангардистские эксперименты, осваивая монотипию, аэрограф и придумав собственную методу «переводных картинок». О последней можно получить представление и на выставке по листам середины 70-х, выполненным в технике алхимажа, продолжении графических упражнений сюрреалистов. В этих «абстракциях» и «мозаиках» нет никакой идеологии и сарказма, хоть Бахчанян и препарировал в них журнальные фотографии. Это работа с чистой формой, позволяющая по-иному взглянуть и на более типичные «соцартистские» произведения, составившие костяк экспозиции.

Вот брутальная серия «Голая «Правда», сделанная в 75-м, сразу после эмигра-ции. На вырезках из главной советской газеты Бахчанян переририсовывает откровенные изображения из западных порножурналов, добиваясь комического эффекта столкновением кондовых заголовков и похабных картинок. Теперь политическая составляющая безвозвратно выдохлась («Правду» никто не читает, а эротические издания валяются в любом киоске), зато эстетическая актуализировалась: мы смотрим на эти хрупкие листочки как на поле борьбы образов словесных и визуальных, борьбы, следить за которой не наскучит никогда.

Американцы глазами русских.   1983 год.

Или другая гигантская серия из 42 работ «Американцы глазами русских» (1983), занимающая целую стену выставочного зала. Чернилами и маркером Бахчанян просто перерисовывает в большом формате фрагменты советских карикатур с изображением цэрэушников, генералов Пентагона и прочих дядей Сэмов, ничего не добавляя от себя. Абсурдное, в сущности, занятие. Но, если задуматься, цель его ясна — этим механическим действием художник «обезоруживает» пропагандистский знак, превращая его лишь в красивое контрастное сочетание черного и белого, вязь линий на бумаге, в своего рода шедевр каллиграфии. Ну чем не настоящий формализм?

При таком подходе самые «отвязные» коллажи кажутся изысканными эстетскими тренировками хорошего вкуса. Искусством, а не диссидентской фрондой (кстати, эмигрантам-антисоветчикам от Бахчаняна тоже крепко доставалось). Так что если и говорить о смеховой природе творчества художника-остроумца, то придется признать, что его визуальные шутки не стареют. У его старых анекдотов не видно бороды — над ними хорошо поработала опасная бритва брадобрея Бахчаняна.

Фёдор Ромер.

 

 

На своей визитной карточке Вагрич Бахчанян пишет: «Художник слова». Когда-то он был звездой 16-й полосы «Литгазеты». Это ему принадлежит афоризм «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». В Америке, где он давно живет, его книжки только теперь начинают издавать микроскопическими тиражами.

Вагрич Бахчанян, будучи большим любителем Велимира Хлебникова и Алексея Крученых, каждый раз придумывает новые слова: камбалалайка. орангутанго, демагоголь, гитаракан, собакалавр. блондинозавр — это все я переписал из его четырехстраничной книжки «Зверительная грамота, или «Помесь гибрида с метисом», вошедшей в диптих «Зоопарк культуры и отдыха» и изданной в издательстве «Ужимка-пресс», Москва-Нью-Йорк, «во второй половине XX века». За границей он выпустил книжку «Стихи разных лет», которая составлена из хрестоматийных строчек Крылова, Некрасова, Пушкина, Маяковского, но под своей фамилией. «А что? — объяснял он. — Ведь каждый знает, что это написал не я! Это такой концепт». Так что поле его деятельности — вся русская поэзия. А теперь, с выходом книги «Вишневый ад», собранной из перемешанных и взболтанных чеховских пьес, — и вся русская драматургия. Он — «библиофилин».

Его первая за 30 лет книга в России вышла год назад в екатеринбургском издательстве «У-фактория» под названием «Мух уйма». В предисловии к ней рассказано о «Трофейной выставке достижений народного хозяйства СССР», которую Бахчанян устроил в журнале «Новый американец». На ней были представлены придуманные Бахчаняном призывы-лозунги, каламбуры-парадоксы: «Вся власть — сонетам!», «Бей баклуши — спасай Россию», «Всеми правдами и неправдами жить не по лжи!» Бахчанян считает удачный каламбур «высказыванием самого языка». Сизифу он приписывает слова «Кончил дело — гуляй смело». Венере Милосской — «Мойте руки перед едой», Вильгельму Теллю — «Не стой под стрелой», барону Мюнхгаузену — «Правда глаза колет». Дальтону — «Все стало
вокруг голубым и коричневым», Герострату — «Всем лучшим во мне я обязан книгам».

В его нью-йоркскую квартиру иду мимо Централ-парка, где Бахчанян обычно ловит карасей, и знаменитого музея «Метрополитен» — здесь удачно размещено «сырье» для бахчаняновского творчества. Художник встретил меня на лестничной площадке и проводил в квартирку на двух уровнях, соединенных винтовой лестницей. Квартира небольшая: наверху гостиная, в подвале спальня — она же библиотека, — зеркалом продолженная в бесконечность.

— Я человек косноязычный. Предложения строил слишком свободно.

— Это вы от косноязычия подались в формалисты?

— Наверное. Косноязычие близко к авангардизму. Все изобретения делаются или от незнания, или от неумения что-либо сделать правильно. Известно. например, что промокательную бумагу изобрели случайно, до нее пользовались песком. Человек, который делал обычную писчую бумагу, неправильно замесил состав, и бумага вышла бракованная. Ее уже хотели выбросить — и тут кто-то пролил на нее жидкость. а бумага ее мигом впитала. Эйнштейн говорил: знающий человек знает, что это можно, а это нельзя, но приходит человек невежественный, ничего этого не знающий. — и делает открытие. Из языка Акакия Акакиевича можно вывести всю абсурдистскую литературу, разве нет? А Лебядкин — чистый авангард.

— А вы как изобрели вашу «промокашку»?

— Не знаю. Начинаюсь все в разговорном жанре. Я любил много болтать — и в армии, и до армии.

— Вообще-то это не одобрялось…

— Не одобрялось. И я часто попадал на гауптвахту. Из-за искусства. Однажды очень сурово подзалетел на 15 суток строгого ареста, потому что в Киеве ушел в самоволку на выставку Серова. Меня только что призвали, и я не имел права на увольнение. Потому ушел в самоволку. Выставку посмотрел, а на обратном пути меня поймапи. И я сидел в бывшей Киевской тюрьме, которую потом переоборудовал и под гауптвахту, — в той самой камере. где сидел Котовский. По этому поводу я сейчас процитирую самого себя: искусство принадлежит народу и требует жертв.

— Ваши фразы пошли в народ. Расскажите, как вы «Кафку сделали былью»…

— На эту фразу накопилось уже много авторов. Ее и Арканов, например, повторял. А родилась она довольно давно, еше в Харькове, при Хрущеве, когда у нас впервые вышел Кафка. У меня есть свидетели: Лимонов и Милославский — это была одна компания. Кто-то пришел с Кафкой и говорит: Кафку купил! Я тут же выпалил: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». Это было году в 64-м.
— А записывать все это вы стали сразу?

— Нет, конечно. Многие шутки было даже опасно записывать. Скажем, «Подземный переход от социализма к коммунизму» распространялся только устно. Или «Маозолей». Или «Дурная слава КПСС». К столетию Ленина я придумал переименовать город Владимир в город Владимир Ильич. Это тоже пошло в народ, а теперь кто-то предложил переименовать его во Владимир Вольфович. То есть шутки переходят в анекдоты. В Израиле была издана какая-то книга — я ее даже не видел, а только читал на нее рецензию — так вот: в этой рецензии в качестве цитат из книги приведены три мои шутки! Например, «В Одессе открылся тир имени Фанни Каплан».

— Вам за эти шутки доставалось?

— Помните «Клуб 12 стульев» в «Литературной газете»? Я там работал с 67-го по 74-й. В огромной комнате собираюсь много и художников, и юмористов. и хохмачей. И обязательно шел треп. Судя по всему, запись прямо из этой комнаты шла куда надо. Я по этому поводу как-то сказал: радоваться надо! Мы просто болтаем, а там записывают, значит, сохранят для вечности. Я думаю, где-то в соответствующих архивах теперь можно найти очень много интересного. Туда и Горин приходил, и Арканов, и Брайнин, вся антисоветчина там собиралась.

— Послушайте, формалист — не профессия, по крайней мере в Советском Союзе. Чему-то вы учились?

— Я ничему не учился. Я школу не окончил. У меня еше паспорта не было, когда мой папаша загремел за решетку и я пошел работать. Взяли условно. В Харькове.

— А какой ваш родной язык?

— Русский. В Армении я даже никогда не был. Предки бежали из Турции. И сразу в Харьков. Там собралась большая колония бежавших. Мне попалась книга мемуаров Сарьяна, в ней он описывает путешествие по Кавказу. В Турции он остановился в городе Харков. Значит, в этом турецком Харкове должны были быть Армянские поселения. И есть что-то общее между этим Харковом и Харьковом.

— В 74-м вы уехали на Запад, хотя ваше словотворчество строится на русском языке. Как вы существуете здесь?

— Я же с Россией не порываю. Я даже английский толком не выучил. Когда мы сюда приехали, нам помогли снять вот эту квартиру. И человек, который помогал, был из второй волны эмиграции. Когда я его послушал, то просто испугался: он мне рассказывал про Баку, где бегали безобразники. Какие безобразники?! Оказалось, он имел в виду: «беспризорники». Он уже слова стал забывать! И я, честно говоря, подумал, что если научусь говорить по-английски, мой русский станет вот таким же. Но жена у меня с хорошим английским, так что ее знаний хватает на двоих. А потом, здесь собирается много русских компаний…

— И все-таки, как же творчество?

— В России, конечно, было больше стимулов. Там был тот самый бульон, в котором все варится. Здесь этого нет. Воздуха нет. атмосфера не та. На 16-й странице «Литгазеты» собирался цвет нашей юмористической литературы. Это было как соревнование акынов. Здесь соревноваться практически не с кем.

— А как русскому литератору прожить в Нью-Йорке?

— Это отдельная история. Я ведь еше и художник — зарабатываю оформительской работой, делаю обложки книг. И русских. и нерусских. Потом мы с Генисом издавали журнал «Семь дней», я там тоже был художником. Появился «Новый американец» Довлатова — я делал обложки для него.

— Не поделитесь какими-нибудь новыми открытиями, которых в России еще не знают? Чем-то таким, чем вы гордитесь.

— …Авангардитесь! Так трудно с налету… Ну вот. например. «Мертворожденный ползать летать не может». «Как повяжешь галстук — береги его. он ведь с красной рыбой цвета одного» — это. впрочем, штука старая, еще по Москве ходила. «Бумажник — оружие пролетариата». «От великого до смешного — один шаг вперед, два шага назад». «Язык мой — враг мой руки перед едой». «Дышите на ладан как можно глубже». «Лучше умереть стоя, чем жить с кем-нибудь на коленях». «Я волком бы выгрыз только за то. что с ним разговаривал Ленин». Эту шутку мой приятель Лимонов показывал Лиле Брик, и она сказала: «Если бы Володя Маяковский был жив, ему бы понравилось». Или вот: «Бей баклуши — спасай Россию!» «Всеми правдами и неправдами жить не по лжи» — это мой ответ Солженицыну.

— У вас к Солженицыну какой-то счет?

— Я с самого начала чувствовал в нем какую-то фальшь…

— После екатеринбургской «Мух уйма» у вас вышла новая книжка, уже в Москве…

— Да. «Вишневый ад». Вышла в серии «Лауреаты премии «Либерти». Это мои пьесы. Самая первая пьеса, «Лондон и Вашингтон». родилась как раз на 16-й странице «Литгазеты». Там была анкета для художников и в ней вопрос: ваше хобби? Я написан: хобби — сочинять пьесы. Пришлось соответствовать. Книжка продается в Москве, вот только московские тиражи меня теперь очень удивляют: тысяча экземпляров!

— А мы уже не самая читающая страна в мире. Эти ваши пьесы, как я понимаю, не рассчитаны на то, чтобы их ставили?

— Нет. Это просто такой литературный жанр: пьеса. Мне неинтересно делать так, как другие, понимаете? Не то чтобы у меня такая задача — просто иначе не выходит.

— А можно спросить просто и вульгарно? Ваши сочинения — это что, желание постоянного выпендрежа? Или все же зов души?

— Никакого выпендрежа. Потребность такая. Вообше-то я об этом никогда не думал… Ну ладно, в Москве, допустим, выпендреж мог быть. Мы, как павлины, распускали хвосты, соревновались. Борьба шла по Дарвину. Но здесь-то зачем? Я здесь тридцать лет. а книжка вышла совсем недавно. Я имею в виду вот эту. которая издана в Екатеринбурге. В ней большинство шуток написано уже в эмиграции. И пьесы эти для книги «Вишневый ад» здесь написаны, в Нью-Йорке. Чехов писат театр абсурда. так? И вот я решил из него самого сделать театр абсурда. Взял несколько его пьес и перемешал реплики в произвольном порядке. И когда реплики Тригорина или Раневской звучат совершенно в другом контексте, получается театр абсурда.

— Коллаж — это ваш универсальный метод?

— То. что я вам читал. — это литературные коллажи. Я могу взять тему и написать, допустим, роман — но все равно получится коллаж какой-нибудь. А премию «Либерти» я получил как художник. Я же еше и концептуалист.

— Кстати, термин «концептуализм» толкуют по-разному. Вы, как отец русского концептуализма, можете уточнить его значение?
— Это, конечно, условный термин, потому что концепт был и у Леонардо да Винчи. Что такое концепт — идея! Но идея, смысл в искусстве были всегда. А нынешнее концептуальное искусство возникло как протест против коммерциализации культуры. Чтобы искусством было нельзя торговать, художники перестали писать картины маслом — стати делать рисунки, фотографии, все, на чем нельзя наварить денег. Но рынок берет свое: начали покупать и рисунки, и фотографии, все. связанное с известным именем. И очень дорого стати покупать. Так что протест ни к чему не привел… Вот видите картинку? (Подводит к подобию комода, где к стенке прислонено нечто.) Акция заключается в том, что я каждый день выставляю здесь новую работу. Это может быть просто бумажка. Или абстракция. Это продолжается с 28 июля 1993 года. Каждый день! Представляете, сколько накопилось работ? А еше я иллюстрирую все телефонные разговоры. С 1991 года. Сегодняшний телефонный разговор с вами я тоже проиллюстрировал, вот, смотрите. Видите: В. Кичин .

(Показывает пухлый блокнот, каждая страница испещрена штрихами, сделанными акварельными красками. Наш разговор по-чему-то напоминает шахматную доску. Или небо в клеточку.)

— Что это — отражение ваших чувств в момент разговора?

— Видите, вот ванночка с красками. Я макаю кисточку, разговариваю и рисую.

— А можно это как-то расшифровать?

— Нет. Иногда это чистая абстракция, иногда какие-то лица.

— И так кажтый звонок?

— Семьдесят девятый том!

— Надо издавать.

— Еше я выставляюсь. В Третьяковке, в Русском музее выставлялся. Недавно была выставка в Центре современного искусства на Зоологической…

— Когда последний раз были в России?

— Два года назад. А до этого я не был 29 лет.

— А когда вы снова приедете?

— Я приезжаю каждые 29 лет. Осталось 27…

— На выставке «Россия!» и в Музее Гуггенхайма были?

— Был. И могу присоединиться к словам Олега Кулика, которое он сказал в каком-то интервью: «ВДНХ на выезде». К сожалению, это так. Конечно, шедевров там много, но сама выставка — это ВДНХ. Особенно в той части, что касается современного искусства. Там очень чувствуются какие-то интриги: кто-то кого-то не любит, кто-то кого-то не включил в число участников… Нет Олега Целкова, нет Шемякина, Краснопевцева — людей, которые в самое тяжелое время оставались в своем творчестве свободными.

— Скажите, как и почему вы отважились уехать из СССР?

— Когда я объясняю, мне не верят: нам просто было негде жить. А КГБ я не боялся — трепался везде и обо всем. Когда вышеупомянутый Лимонов женился, его вызвали на Лубянку и предложили сотрудничать. А если он откажется, его вышлют в Харьков. Мы с ним тогда снимали комнату на Пушкинской, напротив прокуратуры. И вот он пришел с Лубянки очень возбужденный, с нездоровым таким румянцем на лице. Говорит: «Знаешь, Вагрич, какой мне первый вопрос задали? Это почему же ваш друг Бахчанян так не любит советскую власть?!» А положение мое тогда было сложное: я был реально женат, но оформил еше и фиктивный брак — чтобы прописаться в Москве. От фиктивной жены пришла пора выписываться, а прописаться было уже некуда. Купить квартиру я не мог: однокомнатные квартиры были страшным дефицитом, да и с деньгами было херовато. Бред собачий! И мы уехали. Я не еврей, и жена Ира — русская, но я хорошо знал одного человека из еврейской эмиграции, и он нам помог перебраться в Израиль. Ирочка моя сочинила про нас такую замечательную легенду, что, когда мой друг ее прочитал, у него слезы на глаза навернулись: «Это все правда?!!» Ну вот, а потом перебрались в Нью-Йорк.

— И как вам показался Нью-Йорк?

— Нью-Йорк, конечно, тема важная. Я ведь здесь живу дольше, чем где бы то ни было.

— Он стал вашим домом?

— Нет. Я, честно говоря, о Париже мечтал. Но не получилось. А здесь — куда? На Луну? В Харькове я мечтал о Москве, в Москве — о Западе. А теперь перспектива закрылась, понимаете? Когда уезжаю из Нью-Йорка — начинаю по нему скучать, но жить здесь, особенно летом, в жару, немыслимо. 33 градуса при стопроцентной влажности! Я просто не мог на улицу выходить. На пенсию не имею права — я ее не заработал. Здесь тоже законы суровые…

— В Москве у вас был интересный круг общения. Здесь он сложился?

— В первый год эмиграции какая-то активная жизнь еще была, а потом она стала угасать. Многие разъехались, кто-то умер… Осталось не так чтобы очень много. По моим телефонным иллюстрациям можно посмотреть, какие у меня люди остались. У меня сейчас в Москве больше друзей и знакомых, чем здесь…

— Это правда, что Лимонова из Савенко сделали вы?

— Правда. Году в 63-м. Мы как-то сидели в Харькове, выпивали. Эдик как раз написал очень хорошие стихи. Я прочитал и сказал: знаешь, фамилия Савенко и великий русский поэт — как-то не вяжется. Он задумался: «Да? А что же делать?» А он был тогда очень худой, бледный — желтый. Я и предложил ему стать Лимоновым. Так это к нему и приросло. Но теперь у меня, как у автора этого псевдонима, возникла идея его забрать. Я давал этот псевдоним поэту Лимонову. а он стап политиком. То, что он делает в политике, мне не нравится. Я уверен, он зря в это влез. Сумасшедший художник, поэт, композитор — это нормально. Но сумасшедший политик — это страшная вещь!
Фразы из книги

«Мух уйма»:

Совхоз «Сатанинское Отродье» переименовали в «4-е Исчадие Ада», и все изменилось к лучшему.

Водитель такси с детства считал строительство коммунизма побочным явлением. А брат водителя такси, известный отрицательным отношением к мозговым извилинам, ровно шесть лет назад зарегистрировал гражданский брак с мужчиной-прачкой.

Бледный, как смерть, негр.

Кремль-брюле.

ЗОБреализм.

Искусство принадлежит Ленину. Народ.

 

 

 

 

 

 

Комментировать

Поиск
загрузка...
Свежие комментарии
Проверка сайта Яндекс.Метрика Счетчик PR-CY.Rank Счетчик PR-CY.Rank
SmartResponder.ru
Ваш e-mail: *
Ваше имя: *
карта